соловьев о исламе

Думается, что сказанное (исторический смысл мусульманства – в его провиденциальной задаче, а религиозная гениальность Мухаммада – его религиозный статус) – суть соловьевского понимания Мухаммада. Что касается некоторых спорных моментов в интерпретациях, или неизбежных для XIX века неточностях, то не будем сейчас о них говорить, ибо это детали. Не забудем, однако, что самому автору пришлось преодолевать веками сложившиеся в Европе стереотипы о «магометанстве» и потому некоторым темам он уделил особое внимание, дабы сня

Нащупав в речениях Мухаммада «профетический нерв», Соловьев почувствовал родство с разрабатываемой им «философией всеединства», идеалами всемирной теократии и передал эстафету этой мысли философам и богословам XX века, причем, самых разных (как может показаться вначале) духовных школ. Об этом уже в наши дни справедливо пишет исламский мыслитель шейх Фарид Асадуллин: «Популяризировать идею внутреннего единства и структурной согласованности между пророческими миссиями трех авраамических религий также крайне важно. Об этом писали выдающиеся мыслители современности, такие как еврейский философ Мартин Бубер (1878–1965) и католический богослов Ханс Кюнг (род. 1928). Знаменитый татарский мыслитель Муса Бигиев (1873–1949) в своей богословской теории «всеохватности Божьей милости» изложил принципы корректного отношения Ислама к последователям других религиозных учений (НГ-Религии, 21.12.2005). Асадуллин неоднократно подчеркивает духовную близость Соловьева с его «философией всеединства» и Бигиева с его «всеохватной Божьей милостью» (рахмат илахия гомумияте), в учении о которой было творчески переосмыслено наследие средневековых исламских ученых Абу Язида Бистами, Джунайда Багдади и Зун-Нуна Мисри.

Анализируя исторические и духовные истоки Ислама, Соловьев осознал, что Мухаммад подчеркивал единство веры всех пророков и рассматривал собственную миссию как восстановление изначальной веры Авраама, Моисея и Иисуса: «нет различия между пророками» (Коран 2:136), ведь «каждому провозвестию – свой черед, свое время» (6:67).

Провиденциальное, то есть предусмотренное замыслом Самого Творца – не гипотеза или разработка философов, а вывод из чтения Священного Писания, причем, признанного как иудеями, так и христианами. Речь идет об особой миссии сынов Измаила. Соловьев, анализируя Библию, приходит к историческому и теологическому «оправданию» мусульманства: столь великое в истории человечества дело, как создание Ислама, ставшего верой многих народов, и возникновение мусульманской культуры, должно иметь провиденциальное значение. Ведь Бог обетовал Аврааму благословение Измаила, праотца арабов: «И об Измаиле Я услышал тебя: вот, Я благословлю его, и возращу его, и весьма, весьма размножу; двенадцать князей родятся от него; и Я произведу от него великий народ» (Бытие, XVII, 20).

В рамках биографического очерка Соловьев как религиозный философ дал «своеобразную христианскую апологию Ислама», развивая тенденции, заложенные еще у Петра Чаадаева. На вопрос о сути пророческой миссии Мухаммада он дал такой ответ: «Если признавать в истории внутренний смысл и целесообразность, тогда без сомнения, такое мировое дело, как создание Ислама и основание мусульманской культуры, должно иметь провиденциальное значение, и миссия Мухаммада не может быть отнята у него...». И еще: «У Мухаммада, несомненно, был специальный религиозный гений».

В итоге он обработал лучшее в тогдашнем исламоведении: работы Коссена де Персеваля, А. Шпренгера, Р. Смита, И. Вельхаузена, А. Мюллера, Г. Гримме. Коран он читал не в подлиннике, а в разных европейских переводах. «Когда он писал для биографической библиотеки Павленкова очерк жизни и учения Мухаммеда (кстати сказать, это одно из лучших исследований на указанную тему), он внимательно проверял каждое слово при помощи авторитетной критики академика барона В. Р. Розена и здешнего гражданского ахуна, почтенного муллы Баязитова, с которым затем был дружен до самой смерти», – писал В. Л. Величко, биограф Соловьева.

Что послужило горючим для движения мысли Соловьева? Думается, что он не мог остаться безучастным к тем познаниям об Исламе, которые у него на глазах наращивала европейская историческая наука (и которых, заметим, в России тогда не было) – на европейские языки переводились базовые тексты мусульманства, делались широкие исторические панорамы, изучались детали: в сумме человек конца XIX века уже несравненно больше мог знать об Исламе, чем сто лет назад. Образно говоря, чтобы написать «Подражания Корану», Пушкину нужна была прежде всего мощная интуиция (читать он мог лишь английский перевод Корана в исполнении Веревкина), а Соловьеву довелось переварить уже готовую огромную информацию, собранную профессиональными историками и филологами.

Сделав старт со славянофильских позиций, Соловьев открыл совершенно новое для человека православной традиции видение Ислама. И, естественно, что тем самым он вышел за пределы церковной ортодоксии, которая еще в эпоху Ромейской империи (называемой позднее ошибочно Византией) определила Ислам как «магометанскую ересь» и с тех пор – вплоть до наших дней – эту оценку не меняет.

 Павленков знал, кого он просит написать о Пророке Ислама: Соловьев уже был известен пристальным интересом к этой религии и в ее осмыслении прошел эволюционный путь. Современный исследователь Алексей Журавский даже пишет, что «эволюция взглядов В. Соловьева по этой проблематике как бы в филогенезе воспроизводит развитие христианских представлений об Исламе». Он же отмечает, что «как религиозного философа его глубоко волновали два вопроса – собственно, те два вопроса, которые поставила христианская мысль с того момента, когда она впервые столкнулась с феноменом Ислама: почему появилось мусульманство (каков его исторический смысл) и кто такой Мухаммад (каков его религиозный статус)».

Сейчас общепризнано, что это жизнеописание – одна из самых удачных и ярких книг, вышедших в «павленковской серии». Соловьев, не будучи арабистом, удостоился высокой оценки и известного востоковеда, академика В. Бартольда, считавшего работу Соловьева «лучшим на русском языке жизнеописанием Мухаммада», а затем и нашего современника, востоковеда, академика, директора Государственного Эрмитажа М. Б. Пиотровского, назвавшего эту книгу «блестящей»: Соловьев «сумел, как мне представляется, глубже многих проникнуть во внутренний мир Мухаммада» (Пиотровский M. Б. Коранические сказания. М.: Наука, 1991, с. 170)

Чуть более ста лет прошло с того момента, когда в 1896 году русский читатель раскрыл пахнущий еще свежей типографской краской новый том популярнейшей в то время серии «Жизнь замечательных людей». Это была та самая «Биографическая библиотека Ф. Павленкова», петербургского издателя, идею которого подхватил позднее, уже в советское время, Максим Горький, учредивший собственную серию «ЖЗЛ». Кто теперь в России не знает этой марки, у кого дома нет таких книг? Но, естественно, что в советское время не переиздавалась – и поразительно, что сейчас не переиздается! – книга великого русского религиозного философа Владимира Соловьева (1853–1900) об основателе Ислама. Она называлась «Магомет, его жизнь и религиозное учение».

Владимир Соловьев

О соловьевском видении всеединства как одновременно онтологического, гносеологического, сотериологического процесса, об эволюции его историософских взглядов в связи с судьбами Православия и Католичества, этики и эстетики – сказано немало. Мы не будем заново описывать поиски Соловьева. Сейчас важно лишь отметить, что историософия его менялась, как минимум, в трех фазах: в 1870-ые годы (когда он видел в России посредника между Западом и Востоком), в 1880-ые годы (цель всеединства на земле -вселенская теократия имеет конкретные механизмы воплощения в русском царе и католической иерархии), в 1890-ые годы (традиционная христианская апокалиптика с критикой всех механизмов воплощения искомого всеединства). Для нашей темы важны все три фазы и каждая ценна по-своему. Однако ни в одной из них он так и не увидел места для Ислама, хотя сам первым в русской философии дал «христианскую апологию Ислама». Начнем с этого парадокса.

Сравним три глобалистских проекта – Мухаммада, Соловьева и Кюнга. Начнем с близкой нам России.

Все сказанное про Соловьева и Кюнга как о философах духовного поиска и открытости давайте сравним с вероучением, которое дал Пророк Мухаммад , основатель Ислама. Спросим себя: как «философия всеединства» соотносится с проектом «Мирового этоса» и помогает в XXI столетии заново строить взаимоотношения между Христианством и Исламом? Что эти поиски трех столь разных по времени и по языку людей (VII век и арабский язык, XIX век и русский язык, рубеж XX–XXI веков и немецкий язык) дают нам для понимания жизни в эпоху глобализации?

В европейской и русской культуре это, несомненно, русский религиозный философ Владимир Соловьев с его «философией все-единства» и немецко-швейцарский теолог Ганс Кюнг с его проектом «Мирового этоса». Оба они – христианские философы, люди, преданные Церкви, но при том – духовные диссиденты, один для родного ему Православия, другой – для исконного Католичества. Оба все же не признаны «еретиками», остаются в легальном богословском поле своих конфессий – и будоражат своих единоверцев, временами подвигая их на перемены. Так, неоспоримо влияние Соловьева не только на русскую религиозную философию XX века (Бердяев, Булгаков, Карсавин, братья Трубецкие, Флоренский, Франк и др.), но и далее – за рамками Православия – на Тейяра де Шардена, Массиньона, Кюнга, и через них – на решения Второго Ватиканского собора. А Кюнг сам лично был участником этого Собора и разработчиком его доктрин. Однако он не удержался в рамках католической ортодоксии и действует ныне в статусе «свободного католического богослова».

Глобализация втягивает в свою орбиту не только экономику и науку, политику и культуру, но и религию. Причем, буквально все религиозные конфессии разделились внутри себя на два лагеря, один из которых видит в глобализации только угрозу (своим устоям, привычному порядку и вообще человечеству) – а другие, напротив, стремятся овладеть этим процессом изнутри, чтобы придать ему свой смысл, выявить заложенные в глубине, но до глобализации не выявленные силы. Не будем говорить сейчас о первых, о боящихся – важнее вдуматься в мысли тех, кто не боится, но работает с новыми явлениями. Более того, интересны те, кто не только пытаются обуздать новое явление, но даже предрекали его появление, и даже – жаждали его!

От «философии всеединства» Владимира Соловьева – к «мировому этосу» Ганса Кюнга.

Пророк Мухаммад в эпоху глобализма

Ислам в СНГ: Пророк Мухаммад в эпоху глобализма